Риски устойчивого развития цифрового общества

IX Международная научная конференция «Устойчивое развитие как условие сохранения и развития жизни ро

М.Н. Миловзорова, Е.Н. Щёголев

Балтийский государственный технический

университет «ВОЕНМЕХ» им. Д.Ф. Устинова,

Санкт-Петербург

Развитие новых информационных технологий повлекло за собой мощное воздействие на сознание человека. В результате мы наблюдаем формирование устойчивой зависимости человека от информационных технологий, занижение роли человеческого фактора в принятии решений, не только обыденных, но и управленческих. Следовательно, уникальность человеческой личности как основополагающей ценности культуры может быть утрачена или сведена к «массовому» или «одномерному» человеку как объекту, удобному для манипулирования. Сегодня образованный человек остаётся узким специалистом и нуждается в целой системе посредников (трансляторов, проводников, толкователей, популяризаторов), которые будут его вести по разнообразным информационным потокам, адаптируя транслируемую информацию на уровень его понимания. Поэтому в настоящее время остаются актуальными поиски ответа на вопрос: как возможно человеку избежать крайностей полного отказа от цифровых технологий до полного в них растворения.

В июле 2017 года в программе «Цифровая экономика Российской Федерации» были определены восемь направлений развития цифровой экономики в России: государственное регулирование; государственное управление; информационная инфраструктура; информационная безопасность; исследования и разработки; кадры и образование; умный город; цифровое здравоохранение. Практически все сферы жизни человека переводятся на цифровую платформу.

Следует обратить внимание на то, что в программе содержится аксиома о том, что трудовая (включая учебную) деятельность гражданина фиксируется в его цифровой персональной траектории развития. К 2020 году доля трудоспособного населения, имеющего цифровую запись персональной траектории развития, прогнозируется равной 10%, а к 2025 году эту долю планируют увеличить уже до 80% [9]. В то же время численность населения городов, участвующих в концепции «50 «умных» городов России» к 2020 году предполагается 25 млн. человек, к 2025 прогнозируется удвоение этого показателя до 50 млн.человек [9]. Эти данные показывают тенденцию к всеобъемлющему контролю за каждым гражданином цифрового общества. Те, кто будет пытаться уклоняться от такого контроля, де факто будут занимать в обществе маргинальные позиции.

Руководители Научной школы устойчивого развития Университета «Дубна» О.Л. Кузнецов, Б.Е. Большаков приходят к выводу о том, что «множество глобальных кризисов, раздирающих Человечество, порождено не нехваткой ресурсов, не проблемой перенаселения и чрезмерной нагрузки на окружающую среду, а прямым или косвенным, осознанным или неосознанным нарушением общих законов Природы в системе «природа – общество – человек» [6, с.7] Идеология sustainable development создана исключительно на основе представлений западной научной школы, которая опирается на открытые физикой за последние 300 лет законы сохранения (массы, импульса, энергии и др.), пригодные для замкнутых (по потокам энергии) системи видит будущее человечества в ограничении пределов роста народонаселения. Предлагается контроль динамики роста народонаселения в целях защиты биосферы от чрезмерной антропогенной и техносферной нагрузки. Это в свою очередь порождает «глобальный димензиальный разрыв между элементами мировой системы» [6, с.16] Русская научная школа прогнозирует переход к глобальной ноосферной цивилизации, а Общее Дело Человечества видит в борьбе со всеми формами возрастания энтропии посредством формирования такого Человека, который способен реализовать на практике свой творческий потенциал «во имя Развития Жизни во всех формах ее проявления на Земле и в Космосе» [6, с.16].

В макромодели государственного регулирования экономики, разработанной Величко М.В., Ефимовым В.А., Зазнобиным В.М. и представленной в монографии «Экономика инновационного развития. Управленческие основы экономической теории»показана обусловленность хозяйственной деятельности биосферно-экологической политикой государства. Термины «экология» и «экономика» происходят от одного и того же греческого словаΟἶκος— обиталище, жилище,дом, имущество [3, c.270-271]. Именно определенность биосферно-экологической политики открывает возможности к выработке демографической политики государства, которая должна определить количественные и качественные (медико-биологические и социокультурные) показатели, которыми должно обладать население в каждом регионе, а также параметры миграции населения между регионами, допустимые как с точки зрения бесконфликтности внутрисоциальных отношений, так и в биосферно-экологических аспектах. При этом необходимо учитывать приоритетностьдемографической политики – как фактора, которому подчиняется экономическая политика, а не наоборот, как это имеет место в либерально-рыночной экономической модели, при распространении которой в глобальных масштабах в категорию «экономически избыточного» населения, подлежащего уничтожению теми или иными средствами и способами, может попасть большинство населения тех или иных государств. Хотя демографические параметры и обуславливают возможности ведения экономической деятельности, но экономическое обеспечение демографической политики способно повысить как качество жизни, так и расширить возможности ведения экономической деятельности за счет повышения качества труда работников [3, с. 267].

Следует также учитывать, что общество генерирует свои запросы на потребление природных благ и продукции, которые не всегда и не обязательно лежат в русле путей безопасного развития. Поэтому обязанность государства – отнести запросы общества к одной из двух категорий: 1) вектор целей управления экономикой, вбирающий в себя всё, что необходимо для развития общества и обеспечения устойчивости биосферы; 2) собственные шумы, генерируемые социально-экономической системой, и помехи, вводимые в неё извне, – это все те запросы на потребление, удовлетворение которых угрожает безопасности общества и биосферы. Политикабезкризисного развития культуры общества должна быть направлена на сведение к нулю запросов на потребление, относимых к категории собственных шумов и помех извне, поскольку такого рода запросы порождают тенденции к уходу общества с траектории, лежащей в пределах множества путей безопасного развития [3, с.271-272].

В то время как Президент НИЦ «Курчатовский институт» М. В. Ковальчук в Докладе Совету Федерации РФ 30 сентября 2015 года связывал причины того глубинного сложнейшего кризиса, который человеческая цивилизация переживает за всю историю своего существования, именно с кризисом науки [4], мы полагаем, что тупиковые ветви движения науки связаны в первую очередь с кризисом нравственности, со своего рода моральной амнезией, отрицанием моральной ответственности деятелей науки, образования и воспитания. Научные достижения не должны быть безразличны к добру и злу, успехи науки не должны обгонять совершенствование нравов, иначе наука становится смертельно опасной для биосферы и человека как ее части. Предостережение о том, куда может привести наука, оторвавшаяся от нравственного и духовного начала, железной рукой направляющая человекообразных особей к принудительному «счастью», уже в 20-х годах XX столетия сделал Е.И.Замятин в антиутопии «Мы»: «Если они не поймут, что мы несем им математически-безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми» [5, с.307]. Причем в настоящее время в русле культуры массового потребления трактовки «счастья» пропагандируются как данность, как полуфабрикаты, в готовом, упакованном виде, и эквивалентны они релятивизму (вседозволенности) и гедонизму: минимизация отрицательных эмоций, максимизация положительных. Ж. Бодрийяр пишет о «fun-morality» – навязываемом потребителю императивном приказе развлекаться, «использовать до дна все возможности» [2, с.110]. Однако, исторический опыт показывает, что жизненный стиль и мировоззрение, направленные исключительно на удовольствия и развлечения, иллюстрируют, безусловно, старческий, увядающий, угасающий образ жизни как отдельного человека, так и общества в целом. И в перспективе последуют закат и смерть культуры, что в свою очередь приведет к упадку и разложению государства и превращению населения в этнографический материал.

Ж.Ж. Руссо верно выявил способность наук и искусств (а, следовательно, и технологий) к формированию у людей привязанности к своему рабскому состоянию: «В то время как Правительство и Законы обеспечивают безопасность и благополучие объединившихся людей, Науки, Литература и Искусства – менее деспотичные, но, быть может, более могущественные,– покрывают гирляндами цветов железные цепи, коими опутаны эти люди; подавляют в них чувство той исконной свободы, для которой они, казалось бы, рождены» [10, с.27].Действительно, в современной массовой культуре потребления свобода заменяется суррогатом «свободы веселиться, наслаждаться», комфортабельной «свободы от нужды», на которую обычно могут рассчитывать домашние животные в клетках.

Ф. Уэбстер остро ставит вопрос об этическом релятивизме, так называемом «постмодернистском любовании релятивизмом» членов информационного общества, по его мнению, атакованных знаками со всех сторон: «человек не испытывает реальной потребности в правдивых знаках, поскольку он соглашается с тем, что никаких правд больше не существует» [12, с.29]. О том, что теперь релятивизм доминирует в системе ценностей общества потребления, пишет и Ж. Бодрийяр: максимальная подвижность, социальная мобильность, гуттаперчевость становятся свидетельством моральностипредставителей культуры эры l’humanengineering. Речь идет о принципе социометрического соответствия в западном обществе: «быть подвижным вместе со всем миром и преодолевать закодированные ступени иерархии, знаки которой неукоснительно распределяются». Причем «эта постоянная совместимость является всегда также счетоводством – то есть индивид, определенный как сумма его отношений, его «валентностей», всегда подлежит подсчету: он становится счетной единицей и сам входит в социометрический (или политический) план-расчет» [2, с.216-217].

Ф. Фукуяма выражал свою озабоченность тем, что мораль требует различать лучшее и худшее, добро и зло, «а это видимым образом нарушает демократический принцип толерантности» [13, с.458]. Он добавлял также, что современное универсальное образование, без которого, по его мнению, ни одно общество не может подготовиться к жизни в современном экономическом мире, освобождает людей от приверженности традиции и авторитету, стимулируя таким образом явные тенденции к релятивизму [13, с.459].

В зависимости от того, какой принцип закладывается в основу управления обществом, в том числе и цифровым обществом, – принцип олигархии (благо малой элитарной группы) либо принцип социальной справедливости (благо большинства) – научная деятельность в первом случае подчиняется целям закабаления масс, пропаганде и террору, во втором случае усилия ученых направляются на служение общественному благу. Однако в настоящее время человечество выстроено в иерархию, базирующуюся на отношениях политического, экономического, социального, культурного и даже биологического неравенства. И сегодня созданы все условия для формирования информационных систем экономического империализма и создания «виртуальных империй» как принципиально новых форм политической интеграции и мобилизации информационно-коммуникативного пространства. Это пространство активно наполняется виртуальными корпорациями и научными лабораториями, виртуальной продукцией и образами инновационных решений, средствами телекоммуникационной работы и дистанционного образования, электронными финансовыми системами и виртуальными деньгами. На этой основе формируется механизм экспансии в виртуальном пространстве [7, с.80]. Те страны, которые создали механизмы получения необходимых знаний (информации) извне, смогли фактически превратить информационных «доноров» в неоколониальные образования информационного общества. Примером может служить политика США, которая посредством Internet получает доступ к интеллектуальным продуктам всего мира. Об этом упоминал Зб. Бжезинский: «США не только первая и единственная сверхдержава в поистине глобальном масштабе, но, вероятнее всего, и последняя. Это связано не только с тем, что государства-нации постепенно становятся более проницаемыми друг для друга, но и с тем, что знания как сила становятся всё более распространёнными, всё более общими и всё менее связанными государственными границами» [1, с.248].

М.В. Ковальчук обратил внимание на то, что в условиях глобализации США добились абсолютной прозрачности научно-образовательной сферы, в том числе и навязываемыми ими наукометрическими системами оценки достижений ученых: в открытом доступе находится полная информация о результатах, исполнителях, кадровом резерве НИР и ОКР, созданных и подготовленных за счет национальных бюджетов различных других государств мира. То есть США получили возможность, не участвуя собственными ресурсами, за счет интеллектуальных, энергетических, финансовых, территориальных ресурсов внешнего мира в полной мере использовать результаты чужих исследований, неформально влиять на принятие решений, рекрутировать их исполнителей и вербовать перспективные молодые кадры [4].

Исследователь информационного общества И.Д. Тузовский обосновал тезис о quasi информационном обществе (QIS) как производного от техногенной цивилизации. Важнейшие атрибуты QIS[11, с.318-320] мы отметили в таблице 1 ниже.

Таблица 1. Основные атрибуты quasiинформационного общества, по И.Д. Тузовскому

Исходя из таблицы 1, современное quasi информационное общество можно охарактеризовать как «глобальное техногенное общество, система коммуникаций которого основана на телерадио-и цифровых технологиях, а экономика основана на капиталистических принципах производства и консьюмеристской идеологии массового потребления» [11, с.324].

Причем И. Д. Тузовский выявил следующие парадоксы, возникающие в подобном иррациональном обществе:

- по мере повышения юзабилити цифровых технологий и продуктов снижаются требования к технической грамотности пользователей, которые становятся, скорее, заложниками, нежели владельцами цифровых продуктов;

- технологии дезинформации и социальной манипуляции развиваются быстрее, чем технологии «честной трансляции»;

- максимальное значение стоимости информационных продуктов зависит только от спроса на них, который главным образом определяется маркетинговыми и рекламными ухищрениями, т. е. совершается в контексте технологий социальной манипуляции;

- всё больший объем информационных потоков становится шумовым фоном нашей цивилизации, поскольку информации производится больше, чем ее в состоянии потребить [11, с.325].

В качестве меры профилактики и решения тех вызовов, которые предъявляет человеку цифровизация как одно из средств управления техносферной цивилизацией, мы предлагаем использовать ноосферную аксиологию [8] – систему ценностей, которая позволяет осуществиться объективному процессу глобализации в русле ненасильственной парадигмы становления и развития глобального общества. Потенциал ноосферного подхода способствует реализации на практике новой парадигмы взаимодействия человека, природы и общества, что в конечном итоге делает возможным достижение устойчивого развития не в какой-либо отдельно взятой стране (регионе) за счет геноцида депрессивных регионов, а всех граждан глобального общества в биосфере Земли.

Литература:

1. Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и ее геостратегические императивы. Пер. с англ. М. : Международные отношения, 1999. 256 с.

2. Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры / Пер.с фр., посл. и примеч. Е.А.Самарской. М.: Культурная революция; Республика, 2006. 269 с.

3. Величко М.В., Ефимов В.А., Зазнобин В.М. Экономика инновационного развития. Управленческие основы экономической теории: монография. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Концептуал, 2017. 584 с.

  • 4. Доклад М.В. Ковальчука Совету Федерации РФ 30 сентября 2015 года в рамках «Времени эксперта» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://council.gov.ru/press-center/news/59290. Дата обращения: 05.02.2016.
  • 5. Замятин Е. И. Мы // Замятин Е. И. Избранное. – М.: Издательство «Правда», 1989
  • 6. Кузнецов О.Л., Большаков Б.Е. Мировоззрение устойчивого развития. М.: РАЕН: Дубна, 2013. 221 с.
  • 7. Манойло А. В., Петренко А. И., Фролов Д. Б. Государственная информационная политика в условиях информационно-психологической войны. М., 2003
  • 8. Миловзорова М.Н. Проблемы развития ноосферной аксиологии как меры упреждения угроз космополитической стратегии глобализации // Ноосферное образование в евразийском пространстве. Том шестой: Ноосферное образование как механизм устойчивого развития России в XXI веке: коллективная научная монография / Под науч. ред. А. И. Субетто, Г. М. Иманова. СПб.: Астерион, 2016, с.129-134.
  • 9. Программа «Цифровая экономика Российской Федерации», утверждена Распоряжением Правительства РФ №1632-р от 28.07.2017 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://static.government.ru/media/files/9gFM4FHj4P... обращения:14.05.2018.
  • 10. Руссо Ж.Ж. Рассуждение по вопросу: способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов? // Руссо Ж.Ж. Об общественном договоре. Трактаты. / Пер. с фр. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998.
  • 11. Тузовский И.Д. Утопия – XXI: глобальный проект «Информационное общество». Челябинск, 2014. 389 с.
  • 12. Уэбстер Ф. Теории информационного общества / Пер. с англ. М. В. Арапова, Н. В. Малыхиной / Под ред. Е. Л. Вартановой. М.: Аспект Пресс, 2004. 400 с.
  • 13. Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. Пер. с англ. М.Б.Левина. М. : Издательство АСТ, 2004. 588 с.