Проблемы формирования «креативного класса» в условиях цифровизации социально-экономич. процессов.

#"Наука и Космос: прошлое, настоящее, будущее..."

Введение

Изменения, происходящие в рамках национальных экономик, осуществляются в контексте глобальных тенденций. В последнее десятилетие на повестку дня в России выносится формирование таких остро востребованных векторов управления социально-экономическими процессами, как:

устойчивое социально-экономическое развитие в инновационной парадигме;

повышение качества жизни граждан.

В XXI столетии лидерство в соревновании экономик, по мнению экспертов, обеспечивает ориентация на цифровую (постиндустриальную) экономику, предполагающая опору на сервисные отрасли, движущей силой которых выступает так называемый «креативный класс», определяемый как «люди творческого труда, создающие инновации уже в ходе своей обычной работы» [14, с.5].

В программной статье 2012 года, посвященной справедливости как фундаменту социальной политики России, В.В. Путин отмечал, что без долгосрочного проекта развития человеческого потенциала «мы рискуем превратиться в глобальном смысле в «пустое пространство», судьба которого будет решаться не нами» [12], учитывая, что на территории России сосредоточено порядка 40% мировых природных богатств, а население составляет всего 2% от жителей Земли.

Руководители Научной школы устойчивого развития Университета «Дубна» О.Л. Кузнецов, Б.Е. Большаков пришли к выводу о том, что «множество глобальных кризисов, раздирающих Человечество, порождено не нехваткой ресурсов, не проблемой перенаселения и чрезмерной нагрузки на окружающую среду, а прямым или косвенным, осознанным или неосознанным нарушением общих законов Природы в системе «природа – общество – человек» [8, с.7].

Идеология sustainable development была создана исключительно на основе представлений западной научной школы, которая опирается на открытые физикой за последние 300 лет законы сохранения (массы, импульса, энергии и др.), пригодные для замкнутых (по потокам энергии) системи видит будущее человечества в ограничении пределов роста народонаселения. Предлагается контроль динамики роста народонаселения в целях защиты биосферы от чрезмерной антропогенной и техносферной нагрузки. Это в свою очередь порождает «глобальный димензиальный разрыв между элементами мировой системы» [8, с.16].

Научная школа устойчивого развития Университета «Дубна» прогнозирует переход к глобальной ноосферной цивилизации, а Общее Дело Человечества видит в борьбе со всеми формами возрастания энтропии посредством формирования такого Человека, который способен реализовать на практике свой творческий потенциал «во имя Развития Жизни во всех формах её проявления на Земле и в Космосе» [8, с.16].

Один из базовых факторов, формирующих цифровую (постиндустриальную) экономику – информатизация. Она характеризуется следующими чертами:

интенсивное развитие науки и технологии, оказывающее радикальное воздействие на все стороны жизнедеятельности человека;

доминирование производства не материальных продуктов, а интеллектуальных услуг, получивших название «индустрия знаний»;

структурные сдвиги в характере рабочей силы: переход от специалистов, обслуживающих машины, к специалистам, занимающимся производством, обработкой и передачей информации;

постепенный отказ от наличных финансово-денежных отношений и преобладание кредитной системы с использованием их современных электронных форм;

транснациональный характер производства;

усиление децентрализации производственно-хозяйственный деятельности посредством информационных потоков, связывающих отдельные производства, расположенные в различных подсистемах мировой экономической системы;

сохранение социально-экономического неравенства как внутри стран, так и между развитыми и развивающимися странами [7,c.264].

Ю.В. Яковец отмечает, что структура позднеиндустриальной экономики становится все более деформированной, что выражается в следующих тенденциях:

1) вытеснение материального производства услугами, особенно рыночными, которые носят все более паразитический характер (доля услуг в структуре ВВП поднялась с 60% в 1990 г. до 70% в 2013 г., в том числе в странах с высокими доходами – с 65% до 74%, в США – с 70 до 78%);

2) рост виртуализации экономики, гипертрофированное разбухание спекулятивного фиктивного капитала. Рыночная капитализация фирм по миру поднялась с 48% к ВВП 1990 г. до 121,7% в 2007 г. В результате кризиса 2008 г., когда лопнуло множество «мыльных пузырей», она упала до 59,2%, т.е. сократилась вдвое, затем к 2013 г. возросла до 74,2%. По странам с высокими доходами она выросла с 51,6% в 1990 г. до 123,8% в 2007 г., упала до 62,9% в 2008 г. и возросла до 85,5% в 2013 г. В странах со средними доходами соответствующие значения составили 20%-117%-49,5%-48,2%;

3)усиление экономической поляризации как между странами, так и между социальными слоями. Разрыв в уровне ВНД по ППС на душу населения между странами с высокими и низкими доходами достиг 54, 7 раз по текущим ценам и 20,8 раз – по ИПС [17, с.144].

Доклад «Стратегия – 2020» и опасности информационной колонизации России

Авторы итогового доклада о результатах экспертной работы по актуальным проблемам социально-экономической стратегии России на период до 2020 г. предлагают новую социальную политику, направленную главным образом на создание комфортных условий для реализации интересов, во-первых, представителей среднего класса, доходы и социальные установки которых позволяют им выбирать модели трудового поведения и потребления и, во-вторых, креативного класса, обладающего способностью реализовать потенциал инновационного развития [14, с.4]. В условиях экономики знаний конкуренция государств за представителей креативного класса возрастает [14, с.85]. При этом борьба с бедностью сохраняется как основной вызов социальной стабильности.

Преодоление этого вызова разработчики «Стратегии 2020» связывают с расширением социальной базы инновационной политики за счет учета интересов групп населения, доступ которых к инновациям ограничен недостаточными доходами, отсутствием необходимых знаний и навыков, инфраструктуры и стандартов, обеспечивающих оказание инновационных услуг в социальной сфере и государственном управлении (телемедицина, дистанционное образование, информатизация органов социальной защиты и обслуживания населения, онлайновое предоставление государственных услуг и др.) [14, с.85].

Отличительной особенностью «Стратегии 2020» является предложение осуществить маневр использования тех факторов конкурентоспособности, которые были «недоиспользованы в прошлом периоде». Теперь предлагается использовать не только природные богатства и преимущества обширного внутреннего рынка, но и «относительно высокое качество человеческого капитала, и определенный научный потенциал» [14, с.3].

В «Стратеги и инновационного развития Российской Федерации на период до 2020 года», разработанной в декабре 2014 года Министерством экономического развития РФ, была поставлена цель – перевести экономику России на инновационный путь развития к 2020 году.

Ориентация разработчиков Стратегии на проект «Цифровая экономика» и создания цифрового государства в целом, многие индикаторы (например, доля государственных служащих, свободно владеющих иностранным языком, в общей численности государственных служащих; доля государственных служащих, получающих ежегодно дополнительное образование за рубежом, в общей численности государственных служащих; доля лиц, занимающих должности руководителей высшей и главной групп должностей государственной гражданской службы, получивших высшее профессиональное образование за рубежом, в общей численности лиц, занимающих должности руководителей высшей и главной групп должностей государственной гражданской службы и др.) – определенно обнаруживают предпосылки к участию внешних конъюнктурных сил в государственном управлении Россией. Существующие ныне институты являются определенной инертной силой, в достаточной мере сдерживающей развитие технологий.

В русле политики повышения иммиграционной привлекательности России в «Стратегии 2020» предлагается либерализация рынка труда, понимаемая как важнейшее условие догоняющего развития. Считается целесообразным активизировать усилия по привлечению в страну транснациональных (а также крупных иностранных) высокотехнологичных компаний и технологических инвесторов с целью масштабной модернизации экономики, создания современных производств (в режиме полной сборки), исследовательских и инжиниринговых центров.

Речь идет об их размещении на имеющихся либо создаваемых площадках (виннограде Сколково, наукоградах, технико-внедренческих зонах, региональных кластерах), а также на неосвоенных российскими и зарубежными компаниями пространствах. Рекомендуемые механизмы привлечения зарубежных компаний включают:

целевые льготы для брендовых технологических инвесторов в интересах обеспечения демонстрационного эффекта;

сокращение состава запрещенных к доступу иностранных инвесторов секторов/видов деятельности, снятие барьеров для их участия в капитале российских компаний, сокращение сроков выдачи необходимой разрешительной документации;

мягкое принуждение (стимулирование) к переносу научно-технологических и образовательных компетенций в Россию;

оперативное предоставление на льготных условиях земельных участков, производственных помещений, подключение к инфраструктуре;

расширение практики офсетных сделок (закупка части произведенной продукции, обязательства по созданию инжиниринговых центров и т.п.);

поддержку разработки и реализации региональных программ, предусматривающих привлечение зарубежных инвестиций и высокотехнологичных компаний [14, с.83].

По оценкам экспертной группы С.Ю.Глазьева, значения, заложенные в стратегию развития, не позволяют осуществить опережающее развитие («большой рывок») российской экономики. Не случайно «Стратегия 2020» была названа антимодернизационным документом, отметив, что «заложенная в его основу концепция макроэкономической политики – прямое продолжение радикально-либералистского, «либертарианского» подхода, в рамках которого не могут быть решены абсолютно необходимые для модернизации и развития экономики задачи её структурной перестройки, кардинального повышения инновационной и инвестиционной активности. В случае реализации этой концепции следует ожидать продолжения уже устойчиво определившихся тенденций деиндустриализации народного хозяйства и деградации его научно-технического потенциала, нарастающего технологического отставания России и закрепления её положения в мировом разделении труда в качестве поставщика сырья с утратой возможностей самостоятельного развития» [5, с.4] (выдел. ред.).

Авторы итогового доклада «Стратегия 2020» полагают, что только «высокий уровень конкуренции может создать реальный спрос на инновации, стимулировать трансформацию экономики в инновационную» [14, с.4] (выдел. ред.). Разработчики «Стратегии 2020» основным приоритетом экономической политики закладывают выход на максимально высокие темпы сбалансированного экономического роста. Не случайно динамичный экономический рост они охарактеризовали процессом «созидательного разрушения»[14, с.22] (выдел. ред.).

Власть как реализуемая на практике способность управлять сопряжена с применением силы.Это может быть сила интеллекта, профессиональное мастерство управленца, которые не могут не признавать управляемые и, повинуясь, отдавать им соответствующую дань уважения. Такую власть обычно называют экспертной.Э. Тоффлер в своих работах выдвигал тезис об интенсивном смещении власти, о кардинальном изменении самой природы власти, связанном с новой ролью знаний в обществе. По его мнению, высший уровень труда – это информационная деятельность (научные исследования, экономический анализ, программирование); средний уровень труда – сочетание физической работы с использованием информационных технологий (автоматизированные производства, сфера обслуживания); нижний уровень труда – ручной труд. А.Бард назвал новой тип власти – нетократией [12].

Сегодня созданы все условия для формирования «виртуальных империй» как принципиально новых форм политической интеграции и мобилизации информационно-коммуникативного пространства. Это пространство активно наполняется виртуальными корпорациями и научными лабораториями, виртуальной продукцией и образами инновационных решений, средствами телекоммуникационной работы и дистанционного образования, электронными финансовыми системами и виртуальными деньгами.

На этой основе формируется механизм экспансии в виртуальном пространстве [9, с.80]. Те страны, которые создали механизмы получения необходимых знаний (информации) извне, смогли фактически превратить информационных «доноров» в неоколониальные образования информационного общества. Примером может служить политика США, которая посредством Internet получает доступ к интеллектуальным продуктам всего мира.

Например, Президент НИЦ «Курчатовский институт» М.В. Ковальчук в своем имевшем широкий общественный резонанс докладе в Совете Федерации РФ в рамках «Времени эксперта» 30 сентября 2015 года акцентировал внимание на том, что Россия и многие другие страны находится в зоне опасности превратиться в ресурсного поставщика и исполнителя тактических задач, необходимых США для достижения их стратегического результата.

Внедрение новейших информационных технологий позволили США добиться абсолютной прозрачности научно-образовательной сферы, в том числе и навязываемой ими наукометрическими системами оценки достижений ученых: в открытом доступе находится полная информация о результатах, исполнителях, кадровом резерве НИР и ОКР, созданных и подготовленных за счет национальных бюджетов различных других государств мира. То есть США получили возможность, не участвуя собственными ресурсами, за счет интеллектуальных, энергетических, финансовых, территориальных ресурсов внешнего мира в полной мере использовать результаты чужих исследований, неформально влиять на принятие решений, рекрутировать их исполнителей и вербовать перспективные молодые кадры. Данный вывод подтверждается тезисом Зб. Бжезинского: «знания как сила становятся всё более распространёнными, всё более общими и всё менее связанными государственными границами» [3, с.248].

Риски устойчивости развития цифрового

Рассмотрим риски устойчивого развития цифрового общества. Развитие новых информационных технологий повлекло за собой мощное воздействие на сознание человека.

В результате мы наблюдаем формирование устойчивой зависимости человека от информационных технологий, занижение роли человеческого фактора в принятии решений, не только обыденных, но и управленческих.

Сегодня образованный человек остаётся узким специалистом и нуждается в целой системе посредников (проводников, толкователей, популяризаторов), которые будут его вести по разнообразным информационным потокам, адаптируя транслируемую информацию на уровень его понимания. Поэтому в настоящее время остаются актуальными поиски ответа на вопрос: как возможно человеку избежать крайностей: полного отказа от цифровых технологий или полного в них растворения [11, с.12].

В июле 2017 года в программе «Цифровая экономика Российской Федерации» были определены восемь направлений развития цифровой экономики в России:

государственное регулирование;

государственное управление;

информационная инфраструктура;

информационная безопасность;

исследования и разработки;

кадры и образование; умный город;

цифровое здравоохранение.

Практически все сферы жизни человека переводятся на цифровую платформу. Об этом же есть раздел в Указе Президента РФ «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года» от 07.05.2018.

Следует обратить внимание на то, что в программе содержится аксиома о том, что трудовая (включая учебную) деятельность гражданина фиксируется в его цифровой персональной траектории развития. К 2020 году доля трудоспособного населения, имеющего цифровую запись персональной траектории развития, прогнозируется равной 10%, а к 2025 году эту долю планируют увеличить уже до 80% [1]. В то же время численность населения городов, участвующих в концепции «50 «умных» городов России» к 2020 году предполагается 25 млн. человек, к 2025 прогнозируется удвоение этого показателя до 50 млн. человек [1].

Эти данные показывают тенденцию к всеобъемлющему контролю за каждым гражданином цифрового общества. Те, кто будет пытаться уклоняться от такого контроля, де факто будут занимать в обществе маргинальные позиции [11, с.13].

Так, прогнозы Ж. Бодрийяра подтверждаются на практике: максимальная подвижность, социальная мобильность, гуттаперчевость становятся свидетельством нравственных качеств представителей культуры эры l’humanengineering.

Речь идет о принципе социометрического соответствия в западном обществе: «быть подвижным вместе со всем миром и преодолевать закодированные ступени иерархии, знаки которой неукоснительно распределяются». Причем «эта постоянная совместимость является всегда также счетоводством – то есть индивид, определенный как сумма его отношений, его «валентностей», всегда подлежит подсчету: он становится счетной единицей и сам входит в социометрический (или политический) план-расчет» [4, с.216-217].

В этой связи исследователь информационного общества Ф. Уэбстер ставит вопрос об этическом релятивизме членов информационного общества, по его мнению, атакованных знаками со всех сторон: «человек не испытывает реальной потребности в правдивых знаках, поскольку он соглашается с тем, что никаких правд больше не существует» [16, с.29].

Интерес представляет обоснованный И.Д. Тузовским тезис о quasi информационном обществе (QIS) как производного от техногенной цивилизации, которое он охарактеризовал как «глобальное техногенное общество, система коммуникаций которого основана на телерадио-и цифровых технологиях, а экономика основана на капиталистических принципах производства и консьюмеристской идеологии массового потребления» [15, с.324].

Причем И.Д. Тузовский выявил следующие парадоксы, возникающие в подобном иррациональном обществе:

по мере повышения юзабилити цифровых технологий и продуктов снижаются требования к технической грамотности пользователей, которые становятся, скорее, заложниками, нежели владельцами цифровых продуктов;

технологии дезинформации и социальной манипуляции развиваются быстрее, чем технологии «честной трансляции»;

максимальное значение стоимости информационных продуктов зависит только от спроса на них, который главным образом определяется маркетинговыми и рекламными ухищрениями, т. е. совершается в контексте технологий социальной манипуляции;

всё больший объем информационных потоков становится шумовым фоном нашей цивилизации, поскольку информации производится больше, чем ее в состоянии потребить [15, с.325].

«Креативность» в «цифровом обществе»– симуляция творчества

Директор Центра профессионального творчества Консорциума «Нефтегазовый центр» С.Н. Семёнов ставит на повестку дня вопрос о том, что «информационное общество» снижает возможности творческого мышления и подчеркивает, что призывы к «креативности», как правило, имеют своим результатом симуляцию творчества в целом ряде направлений [13, с.69].

Ответ на его вопрос о том, почему беспрецедентный рост технических возможностей и условий для творчества ведёт к возрастанию поверхностности, внушаемости, стереотипности мышления членов информационного общества, в том числе и «креативного класса» [13, с.68], отчасти содержится в работе А.А. Зиновьева «Фактор понимания», где показано, что именно изобилие искусственного интеллекта, чрезмерное захламление им жизненного пространства человека стало «мощной социальной основой колоссального занижения суммарного уровня человеческого интеллекта» [6, с.508].

Можно даже говорить о своеобразном «цифровом отборе» (который, в отличие, от дарвиновского закона, трудно назвать «естественным»), в результате которого эффективными работниками смогут стать лишь те, кто готов постоянно обучаться и развиваться, кто сможет понять и принять, что предыдущие его достижения в определённой мере обесцениваются в условиях интенсификации смены технологий. Главным образом это можно связать с фактором, который принято называть «Законом времени», согласно которому частоты «биологического времени» и частоты «социального времени» вследствие интенсификации научно-технического прогресса не совпадают.

Если ранее технологические уклады, по Н.Д. Кондратьеву сменяли друг друга каждые 50 лет (с вероятным «нахлёстом» в пределах 10 лет), то есть в течение смены 2-х поколений, то с конца 1980-х годов интенсивность смены технологий резко возросла, и на протяжении смены одного поколения (среднее значение 25 лет) наблюдаются уже десятки новейших технологий, требующих изменения мировоззрения для их восприятия.

Графическое изображение данной ситуации, представленное кривой в правом нижнем углу на рисунке 1 ниже,напоминает тахикардию. Иу многих наших современников происходит стресс, «футурошок», по Э. Тоффлеру.

Они привыкли к тому, что обучение их когда-то было завершено, пусть даже и увенчалось дипломом с отличием или ученой степенью, но после этого не предпринималось каких-либо попыток к дальнейшему развитию. Однако современные условия требуют постоянной гибкости интеллекта, высокой мотивации к обучению на протяжении всей жизни. И не только в Японии.

Рисунок 1 – Соотношение частот биологического и социального времени и их взаимосвязь в глобальном историческом процессе

Опасность «цифровой» деградации интеллекта человека

Основная проблема формирования «креативного класса» заключается, вероятно, в том, что сегодня цифра всё интенсивнее вытесняет живое слово – вербальный геном, ограничивая возможности развития творческого потенциала человека, в результате чего происходит качественная трансформация интеллекта человека.

В результате мы можем наблюдать массовые проявления клипового мышления (mosaicthinking, по Э.Тоффлеру). В клиповых формах когнитивной сферы отражение свойств объектов происходит без связей между ними. Обладателей клипового мышления характеризует неспособность сохранять концентрацию внимания на длительное время, работать с семиотическими сложными структурами, следовательно, критический анализ у них практически отсутствует. Существенные трудности они испытывают тогда, когда необходимо делать обобщения, формировать выводы, умозаключения, а также запоминать большие фрагменты информации. Память у них работает в краткосрочном режиме.

Чувство сопереживания и рефлексии выражено слабо. Среди неутешительных последствий клипового мышления всё чаще констатируется медицинский диагноз – «цифровое слабоумие» (digital dementia).

Г. Маркузе верно диагностировал массовую «атрофию способности мышления схватывать противоречия и отыскивать альтернативы» [10, с.103]. И такая дисфункция интеллекта результатом имеет рабство, поскольку всякое освобождение неотделимо от осознания рабского положения, а информационное воздействие как раз препятствует такому осознанию [10, с.9]. А немногочисленные «элитные» кадры, пригодные к выполнению прорывной инновационной деятельности, сегодня отбирают, в частности, методом церебрального сортинга. Однако этот селекционный (можно даже сказать, евгенический) путь не способен решить существенную проблему кадрового голода и стратегическую задачу формирования «креативного класса».

Здесь необходима система всеобщего доступного качественного образования, без деления на «элитное» и «массовое». Именно такая система образования, в исторической ретроспективе созданная в СССР, и была предпосылкой освоения космоса и многих других фундаментальных научных открытий и радикальных инноваций.

Литература

1.Программа «Цифровая экономика Российской Федерации», утверждена Распоряжением Правительства РФ №1632-р от 28.07.2017 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://static.government.ru/media/files/9gFM4FHj4PsB79I5v7yLVuPgu4bvR7M0.pdfДата обращения:14.05.2018.

2.Бард А., Зодерквист Я. Netократия. Новая правящая элита и жизнь после капитализма. – СПб.: 2004. – 252 с.

3.Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и ее геостратегические императивы. Пер. с англ. – М.: Международные отношения, 1999. – 256 с.

4.Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры / Пер.с фр., посл. и примеч. Е.А.Самарской. – М.: Культурная революция; Республика, 2006. – 269 с.

5.Глазьев С.Ю. «Стратегия 2020» – антимодернизационный документ // Российский экономический журнал. – 2012. – №2. – с. 3 – 9.

6.Зиновьев А.А. Фактор понимания. – М.: Алгоритм, Эксмо, 2006. – 528 с.

7.Ильин И.В., Лось В.А., Урсул А.Д. Устойчивое развитие и глобальные процессы. – М.: Издательство Московского университета, 2015. – 445 с.

8.Кузнецов О.Л., Большаков Б.Е. Мировоззрение устойчивого развития. – М.: РАЕН: Дубна, 2013. – 221 с.

9.Манойло А. В., Петренко А. И., Фролов Д. Б. Государственная информационная политика в условиях информационно-психологической войны. – М., 2003.

10.Маркузе Г. Одномерный человек. Пер.с англ. – М.: REFL-book, 1994. – 368 с.

11.Миловзорова М.Н., Щёголев Е.Н. Риски устойчивого развития цифрового общества // Устойчивое развитие: теория и практика: Международный электронный журнал www.yrazvitie.ru, вып.1 (20), 2018. – С.12 –19.

12.Путин В. В. Строительство справедливости. Социальная политика для России // Комсомольская правда. – 13.02.2012.

13.Семенов С.Н. «Информационное общество» – антитворческая среда?// Философия и культура информационного общества: тезисы Шестой международной научно-практической конференции 16-17 ноября 2018 г. – СПб.: ГУАП, 2018. – с.67 – 70.

14.Стратегия 2020: Новая модель роста – новая социальная политика. Итоговый доклад о результатах экспертной работы по актуальным проблемам социально-экономической стратегии России на период до 2020 г. // Ведомости, 15.03.2012. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.vedomosti.ru/library/articles/2012/03/15/tekst_strategii2020 Дата обращения: 11.02.2018.

15.Тузовский И.Д. Утопия – XXI: глобальный проект «Информационное общество». Челябинск, 2014. – 389 с.

16.Уэбстер Ф. Теории информационного общества / Пер. с англ. М. В. Арапова, Н. В. Малыхиной / Под ред. Е. Л. Вартановой. – М.: Аспект Пресс, 2004. – 400 с.

17.Яковец Ю.В. О системе долгосрочных целей устойчивого развития цивилизаций. Научный доклад. – М.: МИСК, ИНЭС, 2015. – 212 с.